тексты к чтению
сайт александра о'карпова
вход -- песни -- прочее -- книга -- mp3




-- тексты

СКАЗКА О КОЛОБКЕ
главы 1-4

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Над Заонежской Согрой опустились лиловые апрельские сумерки. Отогревшись за день, заболботали по мшарам и мочажинам шишиги, кикиморы и мерчутки. Дом, натруженно поскрипывая поветью, взблеснул подслеповатыми бельмами окошек и, накренив светёлку, переступил с одной подагрической ноги на другую. Был этот дом срублен давным-давно, а когда - не упомнят и нынешние его обитатели, даром, что на двоих им давно уже стукнуло за двести...

Дед Веденей, инвалид "третьей амперилистической", набил трубочку ведьминым табачком, и совсем уж было решил насладиться вечерним покоем с неспешными мыслями о вечном и берущими за душу воспоминаниями о бурно прожитой жизни, как вдруг в его объёмистом желудке что-то ухнуло, тяжко повернулось и упало, запутавшись в тонком кишечнике. Предательски засосало под ложечкой. Несколько минут старик с тревогой прислушивался к "унутренним ошшущениям", пока наконец, не понял, что он элементарно голоден.
- Старуха! Вечерять ноне будем, дак? - умудрившись даже в этом кратком возгласе окнуть не менее восьми раз вопросил дед в пространство.

Откуда-то из затхлых избяных глубин донёсся напоминающий визг ржавой пилы голос его дражайшей супруги Цирцеи Леопольдовны, (не правда ли, исконное для этих мест имечко?):
- Ты что, старый пень, забыл? Кто давеча отказался на мельницу ехать? Ревматизьм, мол, у него... Да у нас во всём доме ни крупинки, ни мучинки!

Веденей давно подозревал, что старуха его - натуральная ведьма, ещё когда как-то раз, спустившись в подпол, обнаружил там вместо четверти клюквенного самогону плохо замаскированные гигантские куриные ноги. Поэтому он решил не продолжать дискуссию и смиренно умолк. Цирцея Леопольдовна, дама вспыльчивая, но отходчивая, и где-то в глубине души не настолько злая, как об этом молвили, выждала приличествующее случаю время и пошла на попятный:
- Ну ладно, старый, так и быть, я тут по сусекам поскребу, по амбарам помету, а ты поспешай на Кудыкину гору, нарвёшь там мокун-травы - без неё тесто не взойдёт, дрожжей-то у нас подавно не сыщешь.

Не успел ещё третий раз ухнуть Гамаюн, как перед старухой серебрилась в свете ноздреватой луны за окоёмом небольшая горка порошка, состоявшего из тараканьего помёта, трухи древоточцев, спорыньи и тому подобных ингредиентов. Возможно даже там и была некоторая толика ячменно-пшенично-ржаной муки, по крайней мере, старикам очень хотелось так думать. Выпустив чахлый пучок мокун-травы, дед Веденей озадаченно поворошил порошок протезом левой руки (утерянной ещё в "ампирилистическую") и горестно изрёк:
- Однако, маловато будет для пирогов, дак...
- Пустое, на один колобок хватит.
Из рассохшейся кадушки была поспешно изгнана чёрная жаба, и старуха принялась священнодействовать..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Из леса тянуло сыростью, в окна вплывал сизый болотный туман и стелился по избе. Цирцея Леопольдовна взяла решето и, бросив туда жменю тумана, просеяла его над кадушкой, на донышке осталось три синих блуждающих огонька.
- Кыш, проклятые, всё тесто мне испортите! - проскрипела бабка и вытряхнула огоньки за окошко. - Неймётся старому, пирожков ему захотелось. Ишь, лакомый какой стал. Пирожков ему! Сам на печи дрыхнет и в ус не дует, а я вставай ни свет ни заря, по амбарам мети, по сусекам скреби... - ворчала Цирцея Леопольдовна, погружая в кадушку сухонькие руки с узловатыми пальцами, похлопывая, сминая тугое белое тесто.

Дед Веденей на печи перевернулся на другой бок, всхрюкнул и сладко причмокнул во сне губами, должно быть в предвкушении завтрака.

Старуха глянула на безмятежное лицо своего супруга, в сладком сновидении уничтожавшего кусок за куском произведения её кулинарного искусства, пребывавшее в кадке в состоянии полуфабриката, и горько вздохнула, преисполнившись великой жалости к себе, вспомнив всю свою безрадостную жизнь, которая пролетела, как один серый день. Работала с утра до поздней ночи. Дом, огород, скотина - всё на ней, а этому хрен по деревне; у него то бабы, то война; то 9 мая, то День Парижской Комунны. А ты ему рассол с похмелья подавай, да примочки на ревматизм накладывай. И ни беса ему не делается, окаянному. До седых волос грешил - ни СПИДа, ни контузии. И на том спасибо. Один раз в жизни золотую рыбку вытянул, и то договориться не сумел по-человечески. Отпустил под честное слово! Да где ж ты видал, старый дурак, чтоб рыба честное слово сдержала, хвостом махнула и ушла в глубокое море, только её и видели. А этот ротозей так на берегу в рваных портках и остался. А люди-то потом что набрехали, стыдно в глаза смотреть, мол, ожадела старуха, вот и сидит у разбитого корыта. Всё норовят подглядеть, что за соседским забором делается, а у неё всю жизнь в кармане вошь на аркане, а в амбаре полк мышей по пустым углам маневрирует.
- Ишь, анафема! - старуха с досады плюнула в кадку, - Храпит, аж стёкла дрожат. Эксплататор! Рабовладелец!! Я тебе покажу колобок!!!
И, сняв с полки банку с сушёными лягушачьими лапками, в сердцах вытряхнула половину в тесто и ехидно усмехнулась:
- Приятного аппетита, ваше благородие. Кушайте на здоровье.
И принялась яростно месить. Затем скатала колобок, ловко посадила его на горячий противень, сунула в печь и прикрыла заслонкой.

Вскоре по избе пополз аппетитный запах свежей сдобы. Старик потянул носом и открыл глаза:
- Боевая готовность номер один. Чего смотришь, старая, сгорит ведь! Вынимай продукцию. За стол пора.
Цирцея Леопольдовна громыхнула заслонкой и извлекла из печки румяный колобок с поджаристой розовой корочкой. Она уже сожалела о произведённой диверсии и хмуро взглянув на Веденея сказала:
- Погоди маленько, дай колобку простыть, чай за десять минут с голоду не помрёшь. Рожу-то со сна умой, лежебока.
Колобок лежал на блюдечке у раскрытого окошка, а дед, кряхтя, слез с печки, налил себе стаканчик перцовки и заёрзал на скамье в ожидании закуски.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Где-то за лесом сипло квакнула голая кикимора. Налетел гниловатый предрассветный ветерок, дохнул в окошко, овеял розовые бока круглого существа на подоконнике. Повинуясь таинственным процессам в Колобке мгновенно кристаллизовалось сознание, запульсировал разум, который тут же был захвачен всепоглощающей волной эйфории от счастья бытия. Колобок засмеялся: "Это Я!" Ощутил себя до самой глубины, с радостным изумлением почувствовал собственный центр тяжести, тёмные загадочные токи Земли, проходящие сквозь него и невероятную свою неустойчивость. Ему стало ещё смешней и в порыве весёлой шалости он легонько качнулся, просто так, чтоб хоть как-то освободить распирающую его энергию. Колобок подкатился к краю блюдечка, без усилий перевалил через него и совершенно бесшумно ухнул за окошко - в непроглядную ночь с ноздреватой луной за облаками.

И тут же приземлился в глубине немалой охапки сена, наваленной Веденеем под окном позавчера для каких-то своих целей, попутно придавив собою маленького червячка. "Барлык берегиндер!.." - только и смог злобно прошипеть червячок.

Лежать в сене было приятно - оно пахло жизнью и тонизирующе покалывало. Издалека доносились разнообразные ночные звуки - где-то прочувственно икал филин, стучали капелью тающие сталактиты, что-то надрывно кричала бабка совершенно съехавшему на милитаристско-гастрономической почве деду...

"О, счастье бытия! - восторженно размышлял Колобок, - Вот оно истинное блаженство: существовать и при этом осознавать своё существование. Я мыслю, следовательно осознаю своё бытие; и чем больше я мыслю, тем осознанней я существую. Я подчинён вечным и нерушимым законам природы и более того - я их порождаю."

Червячок, неосторожно придавленный Колобком, конвульсивно дёрнулся.

"Как я прекрасен и гармоничен, - продолжал рассуждать Колобок, - Шарообразная Вселенная повторяет мою форму, и следовательно тождественна мне и по содержанию. Вот я вижу наполненность её несколькими звёздами и в то же время ощущаю внутри себя песчинки и прочие мелкие тела, несомненно такие же великолепные, как эти светила. При этом если я закрываю глаза, то Вселенная пропадает, а я остаюсь, что несомненно доказывает её вторичность..."

Так Колобок незаметно для себя скатился в тихое берклианство, а оттуда уже и до полного солипсизма было недалеко. Но в этот момент червячок наконец-то изловчился и пребольно куснул философа за нижнюю полусферу.

"Боже мой! - оторопел Колобок, - Как я ошибался! Как я был слеп, полагая, что жизнь есть вечный источник осознанного наслаждения, когда она не что иное, как горестная юдоль постоянного конфликта чувствуемого и ощущаемого. Я так одинок... А Вселенная ядовита и бесформенна."

Из косматого облака выкарабкалась ноздреватая луна и расслабленно повисла в небесах прямо над головой Колобка.

"Спасибо тебе, луна, - подумал Колобок, - Ты меня понимаешь, ты такая же, ну почти такая же круглая. Видимо, всему есть место в природе - и мне, и луне, и даже этой сволочи подо мной. Но кто я? Бабки я не помню, а деда и подавно. Что касается луны, то ей же лучше обходиться без такого родственника. У меня есть только странное имя - "Ко-ло-бок",но откуда бы оно могло происходить? Может быть я с Цейлона, где юные невольницы переносят на своих спинах огромные тюки чая, белые английские надсмотрщики нещадно стегают их бичом, и моя фамилия Коломбо К.? А может быть я из Ирландии, я смелый и отчаянный террорист, однажды ночью водрузивший зелёно-бело-оранжевый флаг над Тауэром - меня зовут К. О`Лобок?..

Глупости! Во мне совершенно определённые ингредиенты. Я чувствую в себе бешеную энергию тараканов, неукротимость и устремлённость древоточцев, живучесть спорыньи, эстетство лягушек и непонятную женственность. Я, пожалуй, не метис и даже не квартерон - так не пропадать же мне с этим! Я стану исследователем мира, и с этого момента моё имя - Колумб ОК! Прощайте все!"

Ловко перемещая свой центр тяжести, Колобок скатился с охапки сена и, медленно набирая обороты, устремился вдаль по еле заметной тропе, уводящей в непроходимые лесные дебри Заонежской Согры. Было раннее утро...

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Было раннее утро. Ласковое солнышко ещё не припекало, и обильная роса, провозвестница хорошей погоды, приятно бодрила его. Безумие! Безумие, дорогой читатель, толкнуло нашего героя в корявые лапы невероятных приключений. Но он ещё о том не ведал. Ибо был бесхребетен, беспечен, светел и чист, (прошлогодняя листва и ржаная солома, прихваченная им на пухлых бочках от родного порога не в счёт. Это не грязь, это так, в радость). То ли ещё будет в дороге, читатель. Какие монстры чёрных мыслей, какие титаны низменных желаний, какие удары судьбы поджидают его впереди! Ну полно об этом! За мной, точнее за ним и вместе с ним, за тем, что нас с тобою не коснётся. А он... он, мой герой... Он был юн, а значит не ведал ещё страха даруемого нам тем, что именуют "горький опыт прожитых лет". Впереди был новый, такой прекрасный мир. А запах! Запах трав и приключений! А воля! А ветер! А небо! А большой колобок в небе! А!.. Да мало ли ещё чего. Жизнь! Она же даётся только один раз. Один раз и на всё и навсегда. Этого маленький философ ещё не знал, не понял, но уже почувствовал где-то там на грани своего сознания. И спеши, спеши прожить её так, чтобы потом не было мучительно больно... А может быть и наоборот, может быть лучше потом. Ведь это так невесомо и неясно: потом... А может быть лучше сейчас? А потом будет потом, да и будет ли вообще? Этого он тоже не знал, да и не думал об этом. Разве ж дитя, суча ножками в люльке и беззаботно писая на отглаженные с материнской любовью бессонными ночами пелёнки, думает о таких мелочах? Дитя познаёт мир. Необъятный мир, который открывается ему при выходе из утробы. И пусть он поймёт потом, что этот мир тоже утроба, только больших размеров, а потом будут другие утробы, но опять-таки ПОТОМ, не СЕЙЧАС... Да! Вот оно это слово! Эта истина истин диалектики жизни. Эта вечная изменчивая константа между незыблемыми переменными "было" и "будет". Есть! Аз есть! И святая простота этой формулировки заворожила нашего героя.

- Нельзя дважды свалиться с одного и того же подоконника, - произнёс он восхищённо, ошалевший от силы собственной мысли, - Нет пути назад, ибо прошлого не вернуть.
И ему показалось, что в этот миг даже солнце замерло и померкло.
- Пол-оборота назад, - думал Колобок, катясь по дороге, - Я был не я, ибо за это время моё я прошлое, как физическое , так и духовное успело трансформироваться в я нынешнее, которое уже в свою очередь уже тоже успело перемениться. То есть я существую здесь, сейчас и нигде более и никогда более. Так как когда я был раньше, я был не я, а будущего я ещё не было.

А поскольку я истинное в пределе стремится к нулю, то описав кратко, получим:
lim Я = 0
D ЯL 0

Из чего следует, что меня или всё-таки нет вовсе, или я есть всё, или я есть не я другими словами. Но поскольку я есть (см. выше), то стало быть я есть всё или другими словами, я не есть я или я есть не я, или я не я и дедка-бабка не моя!
Значит время и пространство эфемерны и непостоянны. А Я есть вечность и вселенная. Я всюду и нигде, всегда и никогда, ибо в нём всё и ничего помимо него...
Подумав об этом великий муж прервал нескончаемую цепь смертей и рождений, но на время, и потому не ушёл в нирвану, а замер на полдороге, погрузившись в сатори.

То ли от того, что спорынья перебродила в ЛСД, то ли по другой какой причине, но Колобок завис так на некоторое время без единой мысли и без единого движения. На том, что можно было бы условно назвать лицом, блуждало то, что можно было бы назвать улыбкой. Глаза его были полузакрыты и сведены к условной точке пространства. Нежный утренний ветерок шелушил прилипшую к нему листву, шуршал сочной травой, шелестел молодой листвой перелеска и ревел в спутанных кронах чёрных елей векового леса. Из лесных дебрей Заонежской Согры навстречу Колобку, смешно подпрыгивая при каждом шаге, неторопливо брёл странный зверёк с непропорционально длинными ушами.




главы 1-4
главы 4-9
тексты --
вход --
песни --
прочее --
книга --
архив mp3 --
© Александр О'Карпов